Суфийские притчи - ведический поток,часть 1

Поделиться с друзьями:

Версия для печати

Суфийская традиция разделяла путь самосовершенствования на три основных этапа. Первый этап - шариат, т.е. буквальное выполнение откровенного закона, запечатленного в Коране. Этот этап являлся подготовительным. Второй и третий этапы назывались тарикат и хакикат. Они соответствовали трем ступеням познания. Первая ступень — это уверенное знание, которое объяснял ось таким сравнением: "Я твердо знаю, что яд отравляет, огонь — жжет". Вторая ступень — полная уверенность: "Я сам своими глазами видел, что яд отравляет, огонь сжигает". Это опытное знание. И, наконец, последняя ступень — истинная уверенность: "Я сам принял яд, испытал его отравляющее действие; я сам горел в огне и таким образом убедился в его способности жечь". Все три ступени лаконично передавались триадой глаголов: "знать, видеть, быть".

Совершенный человек, по мнению суфиев, овладев знаниями, должен был привести в соответствие с ними свой нравственный и житейский опыт. Мало того, они считали, что знание, отделенное от личной нравственности познавшего, не только бесполезно, но и губительно. Оно ведет к тому самому лицемерию, в котором погрязло казенное богословие.

Не отрицая значения логического познания, суфии утверждали, что оно ограничено, ибо ему доступны лишь признаки, свойства, качества, или, как они говорили, атрибуты, а не субстанция, не суть. Суфии считали, что за восприятием ума есть другая форма восприятия, называемая откровением. В результате строжайшего самоограничения и целеустремленности, путем самонаблюдения, они вырабатывали в себе такие качества, как несокрушимая воля, бесстрашие, позволявшие с улыбкой встречать смерть, уметь читать мысли, вызывать гипнотическое состояние у себя и у других. По этому пути повел молодого Джалалиддина его наставник.

Первой стоянкой в начале пути считалось покаяние. Далее следовала осмотрительность, выражающаяся в строжайшем различении между дозволенным и запретным. Эта осмотрительность касалась прежде всего пищи. Из осмотрительности вытекал переход к третьей стоянке — воздержанности. Воздержанности от всего, что удаляет помыслы от Истины. Далее следовала стоянка нищеты, как отказа от обладания. Поскольку нищета и воздержание связаны с неприятными переживаниями, за ними следует стоянка терпения. Со стоянки терпения путник движется к стоянке упования. Здесь представление о жизни связывается с единым днем, единым мигом и отбрасывается всякая забота о завтрашнем дне. Последние две стоянки подводят путника к концу пути, называемого приятием или покорностью, то есть спокойствием сердца в отношении предопределения. Личная судьба и вся окружающая действительность перестают иметь какое-либо значение.

Здесь, по мнению теоретиков суфизма, заканчивается путь и начинается последняя стадия совершенствования, т.е. реальное, подлинное бытие. Достигнув ее, суфий именуется ариф — познавший. Он постигает интуитивно самую суть Истины.

...Джалалиддин поднялся с колен. Сеид препоясал его поясом повиновения. Ему тут же состригли бороду, выщипали брови, обрили голову и Сеид надел на него дервишскую шапку.

С этого момента он был уже не улемом, не проповедником, а одним из многочисленных мюридов Сеида Бурханаддина Тайновидца.

Искус, как обычно, начался испытанием решимости вновь обратившегося подчиниться воле наставника. Зная, что Джалалиддин унаследовал от отца неуемную гордыню, шейх решил прежде всего расправиться с нею.

И вот, сын Султана улемов, ученый, признанный светилами мусульманского мира, проповедник соборной мечети в султанской столице, настоятель медресе, принялся чистить нужники. Так повелел шейх. Он не давал ученику никаких поблажек, скорей наоборот, притеснял его самолюбие строже, чем в других мюридах. И Джалалиддин справедливо видел в этом знак особой любви.

Повеяло весной. Талая вода с гор переполнила каналы и арыки. А Джалалиддин, обвязав вокруг рта и носа кусок белой материи, все таскал кожаные ведра с нечистотами. Джалалиддин выполнял свои обязанности с неистовым рвением. Лишения, которым он подвергал свое тело, успокаивали огонь, полыхавший в его сердце после смерти жены Гаухер. И все же в глубине души он ждал, когда шейх скажет ему: "Довольно". Но тот молчал. Джалалиддина мучил постоянный голод. Но от зловония кусок не лез ему в горло. Он осунулся, похудел. Горящие от бессонницы глаза ввалились.

И вот, вода, наконец, спала. Оказалось, что он выполнил свою работу. Но наставник ничего не говорил и он продолжал по вечерам выгребать то, что накапливалось за сутки.

Видя, что работы стало мало, Сеид задал новый урок: вместе с двумя мюридами собирать в городе подаяние для всей братии. Это было похуже нужников. Одно дело исполнять урок перед своими, которые знают, что так повелел шейх. Другое дело — унижаться перед чужими людьми, перед своими бывшими прихожанами. Трудней всего было просить у богословов, улемов, чтецов Корана. Ему казалось, что каждый из них подает милостыню с затаенной злорадной усмешкой. А между тем, мало кто узнавал в этом худом безбородом дервише сына Султана улемов.

Чутье, обостренное ночными бдениями и телесными лишениями, понемногу научило его угадывать повадки, побуждения и характеры людей по единому слову, взгляду; едва заметному движению. Он побывал в таких кварталах, о существовании которых едва догадывался прежде. В кабаках разбитные гуляки бросали в его кокосовую чашку мелочь, как собаке бросают кость. Арфистки в веселых домах, пышнотелые, крашеные хной, подавали милостыню во искупление своих грехов. В караван-сараях и торговых рядах милостыня была заранее рассчитана, потому что здесь жили деловые люди.

Но его привлекали сердца бедняков. Здесь тоже случалось, что подавали в надежде на награду. Однако часто делились с нищим дервишем последней горстью риса, просто и естественно, а иногда застенчиво, как делились бы с любым другим голодным человеком.

Нравилось ему бывать и в ремесленных кварталах: подмастерья, трапезничавшие все вместе за одним столом, всегда выделяли нищенствующему дервишу равную долю.

Иное дело — особняки знати. Чем богаче и сановней был вельможа, тем спесивей были его слуги. Они похвалялись размерами хозяйских подаяний, как евнухи похваляются мужскими атрибутами своих падишахов. Но это не забавляло, а скорее удивляло Джалалиддина. За одну весну и лето он узнал город и его обитателей лучше, чем за все предшествующие годы.

Наконец, Сеид отменил чистку нужников: 'Ты исполнил урок. Но помни: душу очистить трудней, чем отхожие ямы".

Избавившись от преследовавшего его днем и ночью зловония, Джалалиддин испытывал теперь терзания голода. Его наставник считал голод ключом, открывающим скрытые силы в природе человека.

Однажды, когда муки голода стали нестерпимыми, наставник вывел его в город. Они пошли к мясным рядам. Мясник удивленно и почтительно поспешил навстречу шейху. Святые отцы сюда не заглядывали. Сеид остановил его жестом, и, указав на желоб с потрохами, сказал:

- Когда мне становилось невтерпеж, я приходил сюда и говорил себе: "Эй, слепое себялюбие! Ничего другого, кроме этой собачьей еды, я тебе дать не могу. Если хочешь, ешь!"

Трое суток отвращение не давало Джалалиддину проглотить ни куска пищи. К осени голод стал настолько привычным, что он научился с ним справляться, подвязывая камень к животу.

И тогда наставник задал новый урок. Сеид наказал ему по много часов без сна читать суры Корана в самых неудобных позах. Следовало повторять суры до тех пор, пока само звучание, мелодия стиха, не станет вызывать образы и видения.

Закалив волю мюрида, научив его преодолевать себя, шейх стал обучать его сосредоточенности. Шейх перестраивал мышление своих мюридов на метафизический лад.

После того, как испытали они все, что может испытать человек, он учил их перевоплощаться в растения и животных, в отвлеченные страсти и желания. И Джалалиддин, фантазия которого не знала предела, преуспел в этом быстрее всех.

Миновала зима, снова весна сменилась летом. Джалалиддин оброс волосами. Наставник с тайным удовлетворением наблюдал, как быстро продвигается ученик, озадачивая его иногда неожиданным ходом своих мыслей. Образы, в которые фантазия облекала чувства, не приходили в голову его наставнику. То был знак, что путь, по которому он ведет Джалалиддина, близится к концу. Весной третьего года Сеид призвал Джалалиддина к себе.

— Годы мои на исходе, — сказал он. — Хочу я, чтобы при мне прошел ты искус уединения.

Сеид приказал подготовить келью, принести туда коврик, кувшины с водой, ячменный хлеб. И на следующее утро сам ввел в нее Джалалиддина, благословил и оставил одного, замуровав дверь.

Сорок дней продолжался искус уединения. Дважды заглядывал к нему наставник через узкое оконце. Он менял пустые кувшины на полные и удалялся. Первый раз ученик сидел в оцепенении, ничего не замечая, втянув голову в плечи. Во второй раз он застал Джалалиддина в слезах: тот стоял лицом к стене, рыдания душили его. Шейх не стал его тревожить. Наконец, подошел срок. Последнюю ночь шейх провел без сна. Он очень волновался за своего мюрида. На рассвете он приказал выломать дверь и первым вошел в келью.

Джалалиддин стоял посередине. Сквозь тусклое оконце в потолке падал слабый свет. На губах его играла едва заметная печальная улыбка.

В мире нет ничего, что было бы во вне.
Все, что ищешь, найдешь ты в себе!

Эти слова Джалалиддина, первые за сорок дней, привели наставника в неописуемый восторг, ведь он ответил на стих Корана, мелькнувший в голове шейха. Мюрид, увидевший мысли наставника, перестал быть мюридом. Он стал познавшим — арифом.

- Ты познал все науки — явные и сокровенные,— произнес шейх. — Да славится Господь на том и на этом свете за то, что я удостоился милости лицезреть своими очами твое совершенство. С именем Его ступай и неси людям новую жизнь, окуни их души в благодать...

В тот же день шейх повязал Джалалиддину чалму улема, выпустив коней на правое плечо. Он облачил его в плащ с широкими рукавами—хырку, который носят арифы. А затем объявил мюридам, что слагает с себя обязанности их наставника, которые отныне будет исполнять достойный сын своего отца, сын Султана улемов.

Джалалиддин снова стал мюдеррисом в медресе Гевхертиш и наставником дервишской обители. Он участвовал в диспутах с богословами, на которые был открыт доступ всем.

Люди стали для него понятней. Он читал в них, как читал открытую книгу. Речь его стала скупей и убежденней и, главное, брала за сердце. Его слово всегда било в цель. Все многолюдней становились его маджлисы (собрания), прибавилось в обители и мюридов. "Толкуют мне о чуде, — говорил он своим ученикам. — Дескать, имярек за один день добрался до Каабы. Но на такое чудо способен и самум, за миг он долетит туда, куда захочет. Избавиться от двойственности, возвыситься из низости, подняться из невежества до разума, из бездуховности придти в мир духа — вот это чудо!"

Источник: Кукушкин С.А.; Ганус ГА. Притчи. Ведический поток
http://ki-moscow.narod.ru/litra/hud/pritchi/pritchi_5.htm


Дата публикации: 24.09.2007
Поделиться с друзьями:


© АТМА 2004-2017. Все права защищены.
При полном или частичном использовании материалов ссылка на АТМА обязательна
Для сетевых изданий обязательна гиперссылка на сайт АТМА - www.atma.ru

Версия для печати

Flash-версия сайта | English version

TRANSLATE


 

Ваша корзина



Контакты

+7 (919) 777-0908

atma.company

info@atma.ru

подробнее


Подписка на рассылку Алексея Хохлатова "Изобилие жизни и счастье созидания"

Ваши имя и фамилия:

Ваш e-mail:

Ваш моб.телефон:

телефон в формате +7916... без тире


Клуб «Сообщество АТМА»

Компания АТМА - это Сообщество людей, которые хотят жить долго и восхитительно, чтобы с каждым годом становиться мудрее, способнее, интереснее, да просто лучше. Сообщество АТМА - это всё, что нужно для красивой и эффективной жизни. Мы создаём его для себя, своих любимых, друзей и родных. Давайте вместе!



    Ведите имя
E-mail

Защитный код
E-mail на сайте не публикуется
 

Голосование

С годами Вы становитесь всё счастливее?

Заполните по желанию:
 


GISMETEO: Погода по г.Москва